Шо би Ви знали, как нам бывает весело... Одесса и ее негласная история - ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
ОДЕССА - город на нашем Юге и на чьем-то Севере
 ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ



      Десяти лет от роду я полюбил женщину по имени Галина Аполлоновна. Фамилия ее была Рубцова. Муж ее, офицер, уехал на японскую войну и вернулся в октябре тысяча девятьсот пятого года. Он привез с собой много сундуков. В этих сундуках были китайские вещи: ширмы, драгоценное оружие, всего тридцать пудов. Кузьма говорил нам, что Рубцов купил эти вещи на деньги, которые он нажил на военной службе в инженерном управлении Маньчжурской армии. Кроме Кузьмы, другие люди говорили то же. Людям трудно было не судачить о Рубцовых, потому что Рубцовы были счастливы. Дом их прилегал к нашему владению, стеклянная их терраса захватывала часть нашей земли, но отец не бранился с ними из-за этого. Рубцов, податной инспектор, слыл в нашем городе справедливым человеком, он водил знакомство с евреями. И когда с японской войны приехал офицер, сын старика, все мы увидели, как дружно и счастливо они зажили. Галина Аполлоновна по целым дням держала мужа за руки. Она не сводила с него глаз, потому что не видела мужа полтора года, но я ужасался ее взгляда, отворачивался и трепетал. Я видел в них удивительную постыдную жизнь всех людей на земле, я хотел заснуть необыкновенным сном, чтобы мне забыть об этой жизни, превосходящей мечты. Галина Аполлоновна ходила, бывало, по комнате с распущенной косой, в красных башмаках и китайском халате. Под кружевами ее рубашки, вырезанной низко, видно было углубление и начало белых, вздутых, отдавленных книзу грудей, а на халате розовыми шелками вышиты были драконы, птицы, дуплистые деревья. 
      Весь день она слонялась с неясной улыбкой на мокрых губах и наталкивалась на нераспакованные сундуки, на гимнастические лестницы, разбросанные по полу. У Галины делались ссадины от этого, она подымала халат выше колена и говорила мужу: 
      - Поцелуй ваву... 
      И офицер, сгибая длинные ноги, одетые в драгунские чикчиры, в шпоры, в лайковые обтянутые сапоги, становился на грязный пол, и, улыбаясь, двигая ногами и подползая на коленях, он целовал ушибленное место, то место, где была пухлая складка от подвязки. Из моего окна я видел эти поцелуи. Они причиняли мне страдания, но об этом не стоит рассказывать, потому что любовь и ревность десятилетних мальчиков во всем похожи на любовь и ревность взрослых мужчин. Две недели я не подходил к окну и избегал Галины, пока случай не свел меня с нею. Случай этот был еврейский погром, разразившийся в пятом году в Николаеве и в других городах еврейской черты оседлости. Толпа наемных убийц разграбила лавку отца и убила деда моего Шойла. Все это случилось без меня, я покупал в то утро голубей у охотника Ивана Никодимыча. Пять лет из прожитых мною десяти я всею силою души мечтал о голубях, и вот когда я купил их, калека Макаренко разбил голубей на моем виске. Тогда Кузьма отвел меня к Рубцовым. У Рубцовых на калитке был мелом нарисован крест, их не трогали, они спрятали у себя моих родителей. Кузьма привел меня на стеклянную террасу. Там сидела мать в зеленой ротонде и Галина. 
      - Нам надо умыться, - сказала мне Галина, - нам надо умыться, маленький раввин... У нас все лицо в перьях, и перья-то - в крови... 
      Она обняла меня и повела по коридору, резко пахнувшему. Голова моя лежала на бедре Галины, бедро двигалось и дышало. Мы пришли на кухню, и Рубцова поставила меня под кран. Гусь жарился на кафельной плите, пылающая посуда висела по стенам, и рядом с посудой, в кухаркином углу, висел царь Николай, убранный бумажными цветами. Галина смыла остатки голубя, присохшие к моим щекам. 
      - Жених будешь, мой гарнесенький, - сказала она, поцеловав меня в губы запухшим ртом, и отвернулась. 
      - Ты видишь, - прошептала она вдруг, - у папки твоего неприятности, он весь день ходит по улицам без дела, позови папку домой... 
      И я увидел из окна пустую улицу с громадным небом над ней и рыжего моего отца, шедшего по мостовой. Он шел без шапки, весь в легких поднявшихся рыжих волосах, с бумажной манишкой, свороченной набок и застегнутой на какую-то пуговицу, но не на ту, на которую следовало. Власов, испитой рабочий в солдатских ваточных лохмотьях, неотступно шел за отцом. 
      - Так, - говорил он душевным хриплым голосом и обеими руками ласково трогал отца, - не надо нам свободы, чтобы жидам было свободно торговать... Ты подай светлость жизни рабочему человеку за труды за его, за ужасную эту громадность... Ты подай ему, друг, слышь, подай... 
      Рабочий молил о чем-то отца и трогал его, полосы чистого пьяного вдохновения сменялись на его лице унынием и сонливостью. 
      - На молокан должна быть похожа наша жизнь, - бормотал он и пошатывался на подворачивающихся ногах, - вроде молокан должна быть наша жизнь, но только без бога этого сталоверского, от него евреям выгода, другому никому... 
      И Власов с отчаянием закричал о сталоверском боге, пожалевшем одних евреев. Власов вопил, спотыкался и догонял неведомого своего бога, но в эту минуту казачий разъезд перерезал ему путь. Офицер в лампасах, в серебряном парадном поясе ехал впереди отряда, высокий картуз был поставлен на его голове. Офицер ехал медленно и не смотрел по сторонам. Он ехал как бы в ущелье, где смотреть можно только вперед. 
      - Капитан, - прошептал отец, когда казак поравнялся с ним, - капитан, - сжимая голову, сказал отец и стал коленями в грязь. 
      - Чем могу, - ответил офицер, глядя по-прежнему вперед, и поднес к козырьку руку в замшевой лимонной перчатке. 
      Впереди, на углу Рыбной улицы, громилы разбивали нашу лавку и выкидывали из нее ящики с гвоздями, машинами и новый мой портрет в гимназической форме. 
      - Вот, - сказал отец и не встал с колен, - они разбивают кровное, капитан, за что... 
      Офицер что-то пробормотал, приложил к козырьку лимонную перчатку и тронул повод, но лошадь не пошла. Отец ползал перед ней на коленях, притирался к коротким ее, добрым, чуть взлохмаченным ногам. 
      - Слушаю-с, - сказал капитан, дернул повод и уехал, за ним двинулись казаки. Они бесстрастно сидели в высоких седлах, ехали в воображаемом ущелье и скрылись в повороте на Соборную улицу. 
      Тогда Галина опять подтолкнула меня к окну. 
      - Позови папку домой, - сказала она, - он с утра ничего не ел. 
      И я высунулся из окна. 
      Отец обернулся, услышав мой голос. 
      - Сыночка моя, - пролепетал он с невыразимой нежностью. 
      И вместе с ним мы пошли на террасу к Рубцовым, где лежала мать в зеленой ротонде. Рядом с ее кроватью валялись гантели и гимнастический аппарат. 
      - Паршивые копейки, - сказала мать нам навстречу, - человеческую жизнь и детей, и несчастное наше счастье - ты все им отдал... Паршивые копейки, - закричала она хриплым, не своим голосом, дернулась на кровати и затихла. 
      И тогда в тишине стала слышна моя икота. Я стоял у стены в нахлобученном картузе и не мог унять икоты. 
      - Стыдно так, мой гарнесенький, - улыбнулась Галина пренебрежительной своей улыбкой и ударила меня негнущимся халатом. Она прошла в красных башмаках к окну и стала навешивать китайские занавески на диковинный карниз. Обнаженные ее руки утопали в шелку, живая коса шевелилась на ее бедре, я смотрел на нее с восторгом. 
      Ученый мальчик, я смотрел на нее, как на далекую сцену, освещенную многими софитами. И тут же я вообразил себя Мироном, сыном угольщика, торговавшего на нашем углу. Я вообразил себя в еврейской самообороне, и вот, как и Мирон, я хожу в рваных башмаках, подвязанных веревкой. На плече, на зеленом шнурке, у меня висит негодное ружье, я стою на коленях у старого дощатого забора и отстреливаюсь от убийц. За забором моим тянется пустырь, на нем свалены груды запылившегося угля, старое ружье стреляет дурно, убийцы, в бородах, с белыми зубами, все ближе подступают ко мне; я испытываю гордое чувство близкой смерти и вижу в высоте, в синеве мира, Галину. Я вижу бойницу, прорезанную в стене гигантского дома, выложенного мириадами кирпичей. Пурпурный этот дом попирает переулок, в котором плохо убита серая земля, в верхней бойнице его стоит Галина. Пренебрежительной своей улыбкой она улыбается из недосягаемого окна, муж, полуодетый офицер, стоит за спиной и целует ее в шею... 
      Пытаясь унять икоту, я вообразил себе все это затем, чтобы мне горше, горячей, безнадежней любить Рубцову, и, может быть, потому, что мера скорби велика для десятилетнего человека. Глупые мечты помогли мне забыть смерть голубей и смерть Шойла, я позабыл бы, пожалуй, об этих убийствах, если бы в ту минуту на террасу не взошел Кузьма с ужасным этим евреем Абой. 
      Были сумерки, когда они пришли. На террасе горела скудная лампа, покривившаяся в каком-то боку, - мигающая лампа, спутник несчастий. 
      - Я деда обрядил, - сказал Кузьма, входя, - теперь очень красивые лежат, - вот и служку привел, пускай поговорит чего-нибудь над стариком... 
      И Кузьма показал на шамеса Абу. 
      - Пускай поскулит, - проговорил дворник дружелюбно, - служке кишку напихать - служка цельную ночь богу надоедать будет... 
      Он стоял на пороге - Кузьма - с добрым своим перебитым носом, повернутым во все стороны, и хотел рассказать как можно душевнее о том, как он подвязывал челюсти мертвецу, но отец прервал старика: 
      - Прошу вас, реб Аба, - сказал отец, - помолитесь над покойником, я заплачу вам... 
      - А я описываюсь, что вы не заплатите, - скучным голосом ответил Аба и положил на скатерть бородатое брезгливое лицо, - я опасываюсь, что вы заберете мой карбач и уедете с ним в Аргентину, в Буэнос-Айрес, и откроете там оптовое дело на мой карбач... Оптовое дело, - сказал Аба, пожевал презрительными губами и потянул к себе газету "Сын Отечества", лежавшую на столе. В газете этой было напечатано о царском манифесте 17-го октября и о свободе. 
      - "...Граждане свободной России, - читал Аба газету по складам и разжевывал бороду, которой он набрал полон рот, - граждане свободной России, с светлым вас христовым воскресением..." 
      Газета стояла боком перед старым шамесом и колыхалась: он читал ее сонливо, нараспев и делал удивительные ударения на незнакомых ему русских словах. Ударения Абы были похожи на глухую речь негра, прибывшего с родины в русский порт. Они рассмешили даже мать мою. 
      - Я делаю грех, - вскричала она, высовываясь из-под ротонды, - я смеюсь, Аба... Скажите лучше, как вы поживаете и как семья ваша? 
      - Спросите меня о чем-нибудь другом, - пробурчал Аба, не выпуская бороды из зубов и продолжая читать газету. 
      - Спроси его о чем-нибудь другом, - вслед за Абой сказал отец и вышел на середину комнаты. Глаза его, улыбавшиеся нам в слезах, повернулись вдруг в орбитах и уставились в точку, никому не видную. 
      - Ой, Шойл, - произнес отец ровным, лживым, приготовляющимся голосом, - ой, Шойл, дорогой человек... 
      Мы увидели, что он закричит сейчас, но мать предупредила нас. 
      - Манус, - закричала она, растрепавшись мгновенно, и стала обрывать мужу грудь, - смотри, как худо нашему ребенку, отчего ты не слышишь его икотки, отчего это, Манус?.. 
      Отец умолк. 
      - Рахиль, - сказал он боязливо, - нельзя передать тебе, как я жалею Шойла... 
      Он ушел в кухню и вернулся оттуда со стаканом воды. 
      - Пей, артист, - сказал Аба, подходя ко мне, - пей эту воду, которая поможет тебе, как мертвому кадило... 
      И правда, вода не помогла мне. Я икал все сильнее. Рычание вырывалось из моей груди. Опухоль, приятная на ощупь, вздулась у меня на горле. Опухоль дышала, надувалась, перекрывала глотку и вываливалась из воротника. В ней клокотало разорванное мое дыхание. Оно клокотало, как закипевшая вода. И когда к ночи я не был уже больше лопоухий мальчик, каким я был во всю мою прежнюю жизнь, а стал извивающимся клубком, тогда мать, закутавшись в шаль и ставшая выше ростом и стройнее, подошла к помертвевшей Рубцовой. 
      - Милая Галина, - сказала мать певучим, сильным голосом, - как мы беспокоим вас и милую Надежду Ивановну и всех ваших... Как мне стыдно, милая Галина... 
      С пылающими щеками мать теснила Галину к выходу, потом она кинулась ко мне и сунула шаль мне в рот, чтобы подавить мой стон. 
      - Потерпи, сынок, - шептала мать, - потерпи для мамы... 
      Но хоть бы и можно терпеть, я не стал бы этого делать, потому что не испытывал больше стыда... 
      Так началась моя болезнь. Мне было тогда десять лет. Наутро меня повели к доктору. Погром продолжался, но нас не тронули. Доктор, толстый человек, нашел у меня нервную болезнь. 
      Он велел поскорее ехать в Одессу, к профессорам, и дожидаться там тепла и морских купаний. 
      Мы так и сделали. Через несколько дней я выехал с матерью в Одессу к деду Лейви-Ицхоку и к дяде Симону. Мы выехали утром на пароходе, и уже к полдню бурые воды Буга сменились тяжелой зеленой волной моря. Передо мною открывалась жизнь у безумного деда Лейви-Ицхока, и я навсегда простился с Николаевым, где прошли десять лет моего детства. 



КАРЛ ЯНКЕЛЬ



      В пору моего детства на Пересыпи была кузница Иойны Брутмана. В ней собирались барышники лошадьми, ломовые извозчики - в Одессе они называются биндюжниками - и мясники с городских скотобоен. Кузница стояла у Балтской дороги. Избрав ее наблюдательным пунктом, можно было перехватить мужиков, возивших в город овес и бессарабское вино. Иойна был пугливый, маленький человек, но к вину он был приучен, в нем жила душа одесского еврея. 
      В мою пору у него росли три сына. Отец доходил им до пояса. На пересыпском берегу я впервые задумался о могуществе сил, тайно живущих в природе. Три раскормленных бугая с багровыми плечами и ступнями лопатой - они сносили сухонького Иойну в воду, как сносят младенца. И все-таки родил их он и никто другой. Тут не было сомнений. Жена кузнеца ходила в синагогу два раза в неделю - в пятницу вечером и в субботу утром; синагога была хасидская, там доплясывались на пасху до исступления, как дервиши. Жена Иойны платила дань эмиссарам, которых рассылали по южным губерниям галицийские цадики. Кузнец не вмешивался в отношения жены своей к богу - после работы он уходил в погребок возле скотобойни и там, потягивая дешевое розовое вино, кротко слушал, о чем говорили люди, - о ценах на скот и политике. 
      Ростом и силой сыновья походили на мать. Двое из них, подросши, ушли в партизаны. Старшего убили под Вознесенском, другой Брутман, Семен, перешел к Примакову - в дивизию червонного казачества. Его выбрали командиром казачьего полка. С него и еще нескольких местечковых юношей началась эта неожиданная порода еврейских рубак, наездников и партизанов. 
      Третий сын стал кузнецом по наследству. Он работает на плужном заводе Гена на старых местах. Он не женился и никого не родил. 
      Дети Семена кочевали вместе с его дивизией. Старухе нужен был внук, которому она могла бы рассказать о Баал-Шеме. Внука она дождалась от младшей дочери Поли. Одна во всей семье девочка пошла в маленького Иойну. Она была пуглива, близорука, с нежной кожей. К ней присватывались многие. Поля выбрала Овсея Белоцерковского. Мы не поняли этого выбора. Еще удивительнее было известие о том, что молодые живут счастливо. У женщин свое хозяйство: постороннему не видно, как бьются горшки. Но тут горшки разбил Овсей Белоцерковский. Через год после женитьбы он подал в суд на тещу свою Брану Брутман. Воспользовавшись тем, что Овсей был в командировке, а Поля ушла в больницу лечиться от грудницы, старуха похитила новорожденного внука, отнесла его к малому оператору Нафтуле Герчику, и там в присутствии десяти развалин, десяти древних и нищих стариков, завсегдатаев хасидской синагоги, над младенцем был совершен обряд обрезания. 
      Новость эту Овсей Белоцерковский узнал после приезда. Овсей был записан кандидатом в партию. Он решил посоветоваться с секретарем ячейки Госторга Бычачем. 
      - Тебя морально запачкали, - сказал ему Бычач, - ты должен двинуть это дело... 
      Одесская прокуратура решила устроить показательный суд на фабрике имени Петровского. Малый оператор Нафтула Герчик и Брана Брутман, шестидесяти двух лет, очутились на скамье подсудимых. 
      Нафтула был в Одессе такое же городское имущество, как памятник дюку де Ришелье. Он проходил мимо наших окон на Дальницкой с трепаной, засаленной акушерской сумкой в руках. В этой сумке хранились немудрящие его инструменты. Он вытаскивал оттуда то ножик, то бутылку водки с медовым пряником. Он нюхал пряник, прежде чем выпить, и, выпив, затягивал молитвы. Он был рыж, Нафтула, как первый рыжий человек на земле. Отрезая то, что ему причиталось, он не отцеживал кровь через стеклянную трубочку, а высасывал ее вывороченными своими губами. Кровь размазывалась по всклокоченной его бороде. Он выходил к гостям захмелевший. Медвежьи глазки его сияли весельем. Рыжий, как первый рыжий человек на земле, он гнусавил благословение над вином. Одной рукой Нафтула опрокидывал в заросшую кривую, огнедышащую яму своего рта водку, в другой руке у него была тарелка. На ней лежал ножик, обагренный младенческой кровью, и кусок марли. Собирая деньги, Нафтула обходил с этой тарелкой гостей, он толкался между женщинами, валился на них, хватал за груди и орал на всю улицу. 
      - Толстые мамы, - орал старик, сверкая коралловыми глазками, - печатайте мальчиков для Нафтулы, молотите пшеницу на ваших животах, старайтесь для Нафтулы... Печатайте мальчиков, толстые мамы... 
      Мужья бросали деньги в его тарелку. Жены вытирали салфетками кровь с его бороды. Дворы Глухой и Госпитальной не оскудевали. Они кишели детьми, как устья рек икрой. Нафтула плелся со своим мешком, как сборщик подати. Прокурор Орлов остановил Нафтулу в его обходе. 
      Прокурор гремел с кафедры, стремясь доказать, что малый оператор является служителем культа. 
      - Верите ли вы в бога? - спросил он Нафтулу. 
      - Пусть в бога верит тот, кто выиграл двести тысяч, - ответил старик. 
      - Вас не удивил приход гражданки Брутман в поздний час, в дождь, с новорожденным на руках?.. 
      - Я удивляюсь, - сказал Нафтула, - когда человек делает что-нибудь по-человечески, а когда он делает сумасшедшие штуки - я не удивляюсь... 
      Ответы эти не удовлетворили прокурора. Речь шла о стеклянной трубочке. Прокурор доказывал, что, высасывая кровь губами, подсудимый подвергал детей опасности заражения. Голова Нафтулы - кудлатый орешек его головы - болталась где-то у самого пола. Он вздыхал, закрывал глаза и вытирал кулачком провалившийся рот. 
      - Что вы бормочете, гражданин Герчик? - спросил его председатель. 
      Нафтула устремил потухший взгляд на прокурора Орлова. 
      - У покойного мосье Зусмана, - сказал он, вздыхая, - у покойного вашего папаши была такая голова, что во всем свете не найти другую такую. И, слава богу, у него не было апоплексии, когда он тридцать лет тому назад позвал меня на ваш брис [обряд обрезания]. И вот мы видим, что вы выросли большой человек у советской власти и что Нафтула не захватил вместе с этим куском пустяков ничего такого, что бы вам потом пригодилось... 
      Он заморгал медвежьими глазками, покачал рыжим своим орешком и замолчал. Ему ответили орудия смеха, громовые залпы хохота. Орлов, урожденный Зусман, размахивая руками, кричал что-то, чего в канонаде нельзя было расслышать. Он требовал занесения в протокол... Саша Светлов, фельетонист "Одесских известий", послал ему из ложи прессы записку: "Ты баран, Сема, - значилось в записке, - убей его иронией, убивает исключительно смешное... Твой Саша". 
      Зал притих, когда ввели свидетеля Белоцерковского. 
      Свидетель повторил письменное свое заявление. Он был долговяз, в галифе и кавалерийских ботфортах. По словам Овсея, Тираспольский и Балтский укомы партии оказывали ему полное содействие в работе по заготовке жмыхов. В разгаре заготовок он получил телеграмму о рождении сына. Посоветовавшись с заворгом Балтского укома, он решил, не срывая заготовок, ограничиться посылкой поздравительной телеграммы, приехал же он только через две недели. Всего было собрано по району 64 тысячи пудов жмыха. На квартире, кроме свидетельницы Харченко, соседки, по профессии прачки, и сына, он никого не застал. Супруга его отлучилась в лечебницу, а свидетельница Харченко, раскачивая люльку, что является устарелым, пела над ним песенку. Зная свидетельницу Харченко как алкоголика, он не счел нужным вникать в слова ее пения, но только удивился тому, что она называет мальчика Яшей, в то время как он указал назвать сына Карлом, в честь учителя Карла Маркса. Распеленав ребенка, он убедился в своем несчастье. 
      Несколько вопросов задал прокурор. Защита объявила, что у нее вопросов нет. Судебный пристав ввел свидетельницу Полину Белоцерковскую. Шатаясь, она подошла к барьеру. Голубоватая судорога недавнего материнства кривила ее лицо, на лбу стояли капли пота. Она обвела взглядом маленького кузнеца, вырядившегося точно в праздник - в бант и новые штиблеты, и медное, в седых усах, лицо матери. Свидетельница Белоцерковская не ответила на вопрос о том, что ей известно по данном делу. Она сказала, что отец ее был бедным человеком, сорок лет проработал он в кузнице на Балтской дороге. Мать родила шестерых детей, из них трое умерли, один является красным командиром, другой работает на заводе Гена... 
      - Мать очень набожна, это все видят, она всегда страдала от того, что ее дети неверующие, и не могла перенести мысли о том, что внуки ее не будут евреями. Надо принять во внимание - в какой семье мать выросла... Местечко Меджибож всем известно, женщины там до сих пор носят парики... 
      - Скажите, свидетельница, - прервал ее резкий голос. Полина замолкла, капли пота окрасились на ее лбу, кровь, казалось, просачивается сквозь тонкую кожу. - Скажите, свидетельница, - повторил голос, принадлежавший бывшему присяжному поверенному Самуилу Линингу... 
      Если бы синедрион существовал в наши дни, - Лининг был бы его главой. Но синедриона нет, и Лининг, в двадцать пять лет обучившийся русской грамоте, стал на четвертом десятке писать в сенат кассационные жалобы, ничем не отличавшиеся от трактатов Талмуда... 
      Старик проспал весь процесс. Пиджак его был засыпан пеплом. Он проснулся при виде Поли Белоцерковской. 
      - Скажите, свидетельница, - рыбий ряд синих выпадающих его зубов затрещал, - вам известно было о решении мужа назвать сына Карлом? 
      - Да. 
      - Как назвала его ваша мать? 
      - Янкелем. 
      - А вы, свидетельница, как вы называли вашего сына? 
      - Я называла его "дусенькой". 
      - Почему именно дусенькой?.. 
      - Я всех детей называю дусеньками... 
      - Идем дальше, - сказал Лининг, зубы его выпали, он подхватил их нижней губой и опять сунул в челюсть, - идем далее... Вечером, когда ребенок был унесен к подсудимому Герчику, вас не было дома, вы были в лечебнице... Я правильно излагаю? 
      - Я была в лечебнице. 
      - В какой лечебнице вас пользовали? 
      - На Нежинской улице, у доктора Дризо... 
      - Пользовали у доктора Дризо... 
      - Да. 
      - Вы хорошо это помните?.. 
      - Как могу я не помнить... 
      - Имею представить суду справку, - безжизненное лицо Лининга приподнялось над столом, - из этой справки суд усмотрит, что в период времени, о котором идет речь, доктор Дризо отсутствовал и находился на конгрессе педиаторов в Харькове... 
      Прокурор не возражал против приобщения справки. 
      - Идем далее, - треща зубами, сказал Лининг. 
      Свидетельница всем телом налегла на барьер. Шепот ее был едва слышен. 
      - Может быть, это не был доктор Дризо, - сказала она, лежа на барьере, - я не могу всего запомнить, я измучена... 
      Лининг чесал карандашом в желтой бороде, он терся сутулой спиной о скамью и двигал вставными зубами. 
      На просьбу предъявить бюллетень из страхкассы Белоцерковская ответила, что она потеряла его... 
      - Идем далее, - сказал старик. 
      Полина провела ладонью по лбу. Муж ее сидел на краю скамьи, отдельно от других свидетелей. Он сидел выпрямившись, подобрав под себя длинные ноги в кавалерийских ботфортах... Солнце падало на его лицо, набитое перекладинами мелких и злых костей. 
      - Я найду бюллетень, - прошептала Полина, и руки ее соскользнули с барьера. 
      Детский плач раздался в это мгновенье. За дверью плакал и кряхтел ребенок. 
      - О чем ты думаешь, Поля, - густым голосом прокричала старуха, - ребенок с утра не кормленный, ребенок захлял от крика... 
      Красноармейцы, вздрогнув, подобрали винтовки. Полина скользила все ниже, голова ее закинулась и легла на пол. Руки взлетели, задвигались в воздухе и обрушились. 
      - Перерыв, - закричал председатель. 
      Грохот взорвался в зале. Блестя зелеными впадинами, Белоцерковский журавлиными шагами подошел к жене. 
      - Ребенка покормить, - приставив руки рупором, крикнули из задних рядов. 
      - Покормят, - ответил издалека женский голос, - тебя дожидались... 
      - Припутана дочка, - сказал рабочий, сидевший рядом со мной, - дочка в доле... 
      - Семья, брат, - произнес его сосед, - ночное дело, темное... Ночью запутают, днем не распутаешь... 
      Солнце косыми лучами рассекало зал. Толпа туго ворочалась, дышала огнем и потом. Работая локтями, я пробрался в коридор. Дверь из красного уголка была приоткрыта. Оттуда доносилось кряхтенье и чавканье Карл-Янкеля. В красном уголке висел портрет Ленина, тот, где он говорит с броневика на площади Финляндского вокзала; портрет окружали цветные диаграммы выработки фабрики имени Петровского. Вдоль стены стояли знамена и ружья в деревянных станках. Работница с лицом киргизки, наклонив голову, кормила Карл-Янкеля. Это был пухлый человек пяти месяцев от роду в вязаных носках и с белым хохлом на голове. Присосавшись к киргизке, он урчал и стиснутым кулачком колотил свою кормилицу по груди. 
      - Галас какой подняли... - сказала киргизка, - найдется кому покормить... 
      В комнате вертелась еще девчонка лет семнадцати, в красном платочке и с щеками, торчавшими как шишки. Она вытирала досуху клеенку Карл-Янкеля. 
      - Он военный будет, - сказала девочка, - ишь дерется... 
      Киргизка, легонько потягивая, вынула сосок изо рта Карл-Янкеля. Он заворчал и в отчаянии запрокинул голову - с белым хохолком... Женщина высвободила другую грудь и дала ее мальчику. Он посмотрел на сосок мутными глазенками, что-то сверкнуло в них. Киргизка смотрела на Карл-Янкеля сверху, скосив черный глаз. 
      - Зачем военный, - сказала она, поправляя мальчику чепец, - он авиатор у нас будет, он под небом летать будет... 
      В зале возобновилось заседание. 
      Бой шел теперь между прокурором и экспертами, давшими уклончивое заключение. Общественный обвинитель, приподнявшись, стучал кулаком по пюпитру. Мне видны были и первые ряды публики - галицийские цадики, положившие на колени бобровые свои шапки. Они приехали на процесс, где, по словам варшавских газет, собирались судить еврейскую религию. Лица раввинов, сидевших в первом ряду, повисли в бурном пыльном сиянии солнца. 
      - Долой, - крикнул комсомолец, пробравшись к самой сцене. 
      Бон разгорался жарче. 
      Карл-Янкель, бессмысленно уставившись на меня, сосал грудь киргизки. 
      Из окна летели прямые улицы, исхоженные детством моим и юностью, - Пушкинская тянулась к вокзалу, Мало-Арнаутская вдавалась в парк у моря. 
      Я вырос на этих улицах, теперь наступил черед Карл-Янкеля, но за меня не дрались так, как дерутся за него, мало кому было дела до меня. 
      - Не может быть, - шептал я себе, - чтобы ты не был счастлив, Карл-Янкель... Не может быть, чтобы ты не был счастливее меня... 





В ПОДВАЛЕ



      Я был лживый мальчик. Это происходило от чтения. Воображение мое всегда было воспламенено. Я читал во время уроков, на переменах, по дороге домой, ночью - под столом, закрывшись свисавшей до пола скатертью. За книгой я проморгал все дела мира сего - бегство с уроков в порт, начало биллиардной игры в кофейнях на Греческой улице, плаванье на Ланжероне. У меня не было товарищей. Кому была охота водиться с таким человеком?.. 
      Однажды в руках первого нашего ученика, Марка Боргмана, я увидел книгу о Спинозе. Он только что прочитал ее и не утерпел, чтобы не сообщить окружившим его мальчикам об испанской инквизиции. Это было ученое бормотание, - то, что он рассказывал. В словах Боргмана не было поэзии. Я не выдержал и вмешался. Тем, кто хотел меня слушать, я рассказал о старом Амстердаме, о сумраке гетто, о философах - гранильщиках алмазов. К прочитанному в книгах было прибавлено много своего. Без этого я не обходился. Воображение мое усиливало драматические сцены, переиначивало концы, таинственнее завязывало начала. Смерть Спинозы, свободная, одинокая его смерть, предстала в моем изображении битвой. Синедрион вынуждал умирающего покаяться, он не сломился. Сюда же я припутал Рубенса. Мне казалось, что Рубенс стоял у изголовья Спинозы и снимал маску с мертвеца. 
      Мои однокашники, разинув рты, слушали эту фантастическую повесть. Она была рассказана с воодушевлением. Мы нехотя разошлись по звонку. В следующую перемену Боргман подошел ко мне, взял меня под руку, мы стали прогуливаться вместе. Прошло немного времени - мы сговорились. Боргман не представлял из себя дурной разновидности первого ученика. Для сильных его мозгов гимназическая премудрость была каракулями на полях настоящей книги. Эту книгу он искал с жадностью. Двенадцатилетними несмышленышами мы знали уже, что ему предстоит ученая, необыкновенная жизнь. Он и уроков не готовил, только слушал их. Этот трезвый и сдержанный мальчик привязался ко мне из-за моей особенности перевирать все вещи в мире, такие вещи, проще которых и выдумать нельзя было. 
      В тот год мы перешли в третий класс. Ведомость моя была уставлена тройками с минусом. Я так был странен со своими бреднями, что учителя, подумав, не решились выставить мне двойки. В начале лета Боргман пригласил меня к себе на дачу. Его отец был директором Русского для внешней торговли банка. Этот человек был одним из тех, кто делал из Одессы Марсель или Неаполь. В нем жила закваска старого одесского негоцианта. Он принадлежал к обществу скептических и обходительных гуляк. Отец Боргмана избегал говорить по-русски; он объяснялся на грубоватом обрывистом языке ливерпульских капитанов. Когда в апреле к нам приехала итальянская опера, у Боргмана на квартире устраивался обед для труппы. Одутловатый банкир - последний из одесских негоциантов - завязывал двухмесячную интрижку с грудастой примадонной. Она увозила с собой воспоминания, не отягчавшие совести, и колье, выбранное со вкусом и стоившее не очень

Вторник, 26.10.2021, 12:32
Приветствую Вас Гость
Главная | Регистрация | Вход
Block title
Скачать аудиокниги Григория Климова
WMlink
Календарь
«  Октябрь 2021  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
СТАТИСТИКА

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Анализ веб сайтов   Счетчик тИЦ и PR
Форма входа
PEOPLE GROUP
Поиск
robotext
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz

  • Copyright MyCorp © 2021